mereleya

Friday, June 29, 2012

Oscar Wilde

I have the simplest tastes. I am always satisfied with the best. Oscar Wilde

Tuesday, April 3, 2012

Ничего не пойму - сон это или я где-то слышала эту историю или фантазия, навеянная газетой «Не может быть», хотя мне кажется, что я ее знала давно. Но вот что странно - в России она не вызывала у меня очень сильных эмоций. Я, начитавшись всяких публикаций, как-то свыклась с мыслью, что все может быть на свете и не такое случается. А сейчас почему-то захотела рассказать об этой истории, которая была? Не была? Не знаю…

Уже разделись до гола матери, уже отобрали изверги голеньких детей и поставили их к яме. Жуткий, волчий вой матерей, плач детей, которые никак не хотели вставать прямой линией у вырытой ямы, окрики немецких пособников, резкие команды главного палача - все это в ее сознании было где-то далеко-далеко. Она знала - они все знали, куда их везут, и это ее не страшило. Просто надо было крепко прижать сына к себе и спокойно принять смерть. Но главный палач придумал совсем другую смерть детям, «гуманную». Их выстроили линией перед ямой, и пособник палачей, идя в ряд, обмакивал кисточку в банку с какой-то жидкостью, мазал губы детям и дети, уже мертвые, падали туда в глубину. А тех, кто падал на краю, ударом начищенного сапога сбрасывали вниз. Все шло четко, по плану. Она смотрела, как приближается вертлявый человек с кисточкой к ее сыну, и ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Сын стоял ближе к концу линейки, обыкновенный ребенок, не очень красивый, но и не урод, не вундеркинд, но и не дурак, просто это был Ее ребенок. Сколько раз она шлепала его по попке, грозилась взять ремень, его шалости иногда выводили его из себя, но до ремня дело не дошло - пришли немцы. Сын тоже не плакал, не пытался бежать к ней, только глаза его сделались огромные-огромные и, не отрываясь, смотрели на нее. Уже остались несколько маленьких мучеников до ее сына и мысль о том, что он уйдет из этой жизни без нее, что она на земле будет жить дольше его на 15-20 мин. пронзила ее всю, как молния. И она пошла к сыну. Ей показалось, что это был всего лишь шаг. Он потянулся к ней. От них исходил сияющий огонь, и они вместе покинули эту землю, которая для них оказалась такой негостеприимной.

Это было всего лишь мгновение, но всем, кто видел эту картину, мгновение показалось вечностью - излучая голубой ореол вокруг тела, она исчезла вместе с сыном, как только прижала его к себе. У людей и извергов наступило какое-то онемение, затем вскрик изумления. Главный палач, ни слова не говоря, побежал к машине, за ним вся его команда. И только тот, кто гуманно убивал детей, стоял и махал в воздухе кисточкой. Его потом вдели бредущим по дорогам и деревням, а сердобольные русские бабы бросали к его ногам, как собаке, какой-нибудь кусок. Он жадно ел, здесь же в пыли, в грязи, а потом снова брел неизвестно куда, махая рукой, как будто там была кисточка.

Было? Не было? Недавно мне попалась небольшая заметка в немецкой газете, где говорилось о странном отчете немецкого лейтенанта. Он объясняет, почему не выполнил задание об уничтожении группы евреев. Из этого объяснения следует, что во время экзекуции появилась какая-то огненная женщина, взяла своего ребенка и вместе с ним поднялась на небо. Было или не было? Но нашей земле происходит много историй, неправдоподобных. Так что еще одна не вызывает удивления…

Зеличенок Светлана, 2006

Saturday, March 31, 2012

ГЛАЗА

Посвящается моей дочери Марине и внуку Мише

ГЛАЗА

Звездочки вспыхивали и гасли, в зале была тишина, и ее нарушало только всхлипывание женщин. Откуда-то сверху, от этих звездочек падали имена детей, погибших в катастрофе. Сара не всхлипывала, не плакала, только где-то внутри билась какая-то жилка, не дающая спать по ночам, не дающая покоя. Да здесь еще Марк, трехлетний внук, вертел головой, и она очень опасалась, что его терпение лопнет, и он полезет узнавать, откуда звездочки и это добром не кончится. Говорили же ей: «Не бери внука», но Лиза работала, оставить Марка было не с кем, а попасть в этот зал ей очень хотелось.

И вдруг голос произнес: «Мара Хейфец из Белоруссии». Ее оглушило. Исчез Марк из поля зрения, стали выходить люди из зала, а она все еще стояла оглушенная, не смея пошевелиться. Ну, мало ли Мар Хейфецов на свете? А то, что из Белоруссии, так ведь вон сколько евреев погибло из Белоруссии. Но что-то не давало ей уйти, отяжелели руки и ноги, и весь этот кошмар опять обрушился на нее. В зале людям становилось плохо, поэтому здесь всегда дежурил врач. Ее осторожно вывели в медкомнату, вслед вели внука, он не очень сопротивлялся, ему пообещали дать заводную машинку. Обещание сдержали, и он тихо возился с ней. Саре сделали укол. Ёе губы шевелились, и она еле слышно шептала: «Мара Хейфец».

Когда ее и ее 5-летнюю дочку поставили на расстрел, она крепко прижала девочку к своему голому животу, ее трясло от холода, от всего, что происходило, но живот был горячий, и это согревало Мару. Потом мрак. Она очнулась в кровавой, шевелящейся яме. Вокруг были мертвые и еще живые, и она сразу же стала растаскивать их - живых и мертвых вокруг себя, ища Мару, но найти не смогла. Было уже совсем темно. Немцы ушли, сделав свое подлое дело. Земля все время осыпалась вниз, на нее, на всех, а Мары нигде не было, ни живой, ни мертвой. Силы иссякли, и она привалилась к какому-то трупу, чтобы отдышаться и увидела Глаза. Глаза ребенка, такого же, как Мара, но не ее. Глаза смотрели. Глаза молили: «Спаси». И не одного движения, ни одного звука. Сара схватила бессильно лежащее маленькое тельце и потащила вверх. Как они выбирались, как она сначала несла, а затем, когда силы иссякли, волокла ее по земле, как она привязала какой-то веревкой ее ручки к своим ногам, она не помнит, и не могла вспомнить впоследствии. Остановилась только тогда, когда наткнулась на паренька с винтовкой, на лице которого был написан ужас при виде окровавленной женщины и привязанных к ее ногам рукам ребенка. Много повидали на своем пути партизаны, но чтобы полумертвая женщина тащила за собой привязанного к ногам ребенка, не видели. Долгие месяцы весь отряд выхаживал Сару, не спрашивая ни о чем, да и спрашивать было некого. Сара то приходила в себя, то теряла сознание, и главное было - спасти ее и девочку. Хотя в условиях жизни отряда это было почти невыполнимо - немцы начали карательные операции, на руках у партизан были свои раненые, а здесь такая тяжелая больная с ребенком. Девочка оклемалась раньше. Сказала только, что ее зовут Лиза и больше не говорила ни слова, а от Сариной кровати не отходила ни на секунду и, когда ее хотели положить в детской землянке, она подняла такой крик, что пришлось ставить топчан ставить около Сары. А она часами сидела около нее и смотрела на нее такими глазами, что даже доктор, много повидавший на своем веку, старенький деревенский доктор не мог смотреть в эти Глаза. Несколько раз Сара, придя в себя, видела эти Глаза, которые молили - «Не умирай». Их отослали на Большую Землю, где в московском госпитале долечивалась Сара. И там Лиза не отходила от нее ни на шаг. В первую же ночь она сбежала из своей палаты и заснула под кроватью Сары. После этого медперсонал не разлучал их. Они и все последующие годы не разлучались. Ни разу Лиза не спросила ни о чем, но Сара понимала, что Лиза все помнила, все до мельчайших подробностей. Когда Лиза ждала ребенка, все врачи говорили ей, что будет девочка. Однажды Саре не спалось. Она вышла на кухню попить чаю. Очень испугалась: «Тебе плохо?». «Нет» - Лиза покачала головой - «Мама, как мне назвать девочку?» «Мара» - впервые Сара так свободно и легко назвала это имя. Впервые в эту ночь она спала, как убитая. Но до утра не доспала – Лизу увезли рожать. Родился мальчик. Назвали Марком, хотя муж Лизы был страшно недоволен. Это имя ему не нравилось, и он никак не мог понять: почему именно Марк? Но Лиза была как стена, и ее огромные Глаза смотрели на Сару и говорили: «У тебя есть Марк». Сара полюбила внука какой-то особенной любовью - в нем была частица ее Мары, пусть не биологическая, но частица. И, сейчас, после экскурсии, осунувшаяся и все еще держась за сердце, она благодарила Б-га, что у нее есть дочь и внук.

Зеличенок Светлана

2006 год

ЖАРЕНЫЙ ГУСЬ С ХРУСТЯЩЕЙ КОРОЧКОЙ

Случилось это в 50-х годах. Только что кончилась война. Мне в то время было лет 8-9. Все разрушено и разбито.

Мама работала секретарем-машинисткой. Она очень грамотно печатала, купила старую печатную машинку и подрабатывала. Надо было прокормить троих детей - отец пропал без вести.

Наш дед, отец моего отца, жил за ж/д линией. Идти к нему надо было минут 40, пешком мимо керосиновой лавки, пивной и разрушенных домов. Путь невеселый и не короткий. Деду в ту пору исполнилось 106 лет. Был он невысокого роста, с седой шевелюрой, широкими плечами, мясистым длинным носом и маленькими глазками. В юности он был биндюжником. Говорят, за шкалик водки поднять лошадь мог. Все драки были его, как впрочем, и женщины, до которых он был очень охоч. Было у него 9 детей. Кто умер, кто погиб на войне, кого немцы расстреляли. Первая жена умерла, женился он на бабе Мане, тихой женщине. Как я подозреваю, он частенько ее поколачивал.

Надо было его навещать - все-таки дед, да и тетки постоянно спрашивали: «Вы навещаете деда?». Маме всегда было некогда. Галина, старшая сестра, считала себя уже взрослой, и навещать деда выпадало или мне или брату Ленику. Но, так как занятие это было скучное и неинтересное, то мама постановила - ходить по очереди. Однако когда наступала очередь Леньки, происходило одно и тоже. Он отзывал меня в сторонку и тихо, чтобы не услышала мама, шептал: «Я точно знаю, у деда сегодня жареный гусь из печки с хрустящей корочкой. А я тебя люблю и уступаю тебе очередь».

А надо сказать, что гусей я видела, а вот жареного гуся с хрустящей корочкой никогда не ела. И это было моей мечтой. Я брала тортик, который покупала мама и шла к деду, представляя - вот приду, а мне баба Маня ставит на стол тарелку с кусочком аппетитного горячего гуся.

Захожу в хибарку стариков. Дед лежит на лежанке, на печке и приветствует меня: «А, пришла? Бутылку принесла?». Я деда немного побаивалась, а он на мое отрицательное покачивание головой говорит: «Ну и дура!» и поворачивается ко мне спиной. Мне это не в новинку, поэтому я начинаю обшаривать глазами - где гусь? А им и не пахнет. Печка закрыта. Все говорит о том, что там ничего не варилось. Я понимаю, что Ленька в очередной раз меня обманул, и у меня на глазах наворачиваются слезы. Но баба Маня садит меня за стол и ставит передо мной блюдечко с творогом и молоком. Я для приличия немного посижу и домой.

Дома мама все понимает, охаживает Леника тапком (мама нас с сестрой никогда не била, а вот брата била тапком - для него это было комариным укусом, но он очень любил маму и переживал, что доставляет ей беспокойство, но потом забывал, и все начиналось сначала). Мама мне говорила: «Ну что же ты попадаешься на одну и ту же его удочку?». Но я и потом попадалась - уж очень было большое желание попробовать этого чертого гуся. Попробовала я его, уже будучи взрослым человеком, - ничего особенного.

Дед умер, когда ему было 110 лет. Нет уже мамы, нет сестры, нет теток. Но, иногда, в разговоре с братом, если я что-то подозреваю, то я говорю: «Второй гусь?» И мы хохочем...

Зеличенок Светлана

2011 год